Текущее время: 16 дек 2019, 03:22




Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 2 ] 
Сообщение
 Заголовок сообщения: О.Ксендзюк - "Древние мыслители нагуа и учение Хуана Матуса"
СообщениеДобавлено: 29 сен 2012, 18:42 
Профиль     Не в сети

Сообщений: 92
Ольга Ксендзюк, "Древние мыслители нагуа и учение Хуана Матуса" (журнал «Время Нагуаля» №2, 2005).

Между кастанедовским описанием «толтекской» науки о магиче­ской Трансформации человека и этногра­фической антропологией академическо­го толка существует обоюдная неприязнь, порою доходящая до полного отторжения. Не так уж мало антропологов, которые называют книги Кастанеды «шарлатанскими выдумками», утверждают, что таких шаманов, как «дон Хуан», не бы­вает, и даже Сонорская пустыня в кастанедовском вари­анте может быть лишь «литературной декорацией».

Если смотреть на положение непредвзято, ученые критики-антропологи во многом правы. Карлос Кастанеда, безусловно, сотворил художественную «оправу» для тех идей, которые хотел изложить. И мы не вправе упрекать его за это; ибо автор намеревался совместить почти несовместимое: 1) передать идеи, настроение и само Знание, глубоко чуждое евроамериканскому тоналю, 2) заставить достаточное число американцев по­купать книги с описанием этого Знания, чтобы иметь возможность жить литературным трудом, не отвлекаясь на нудные лекции и профессорскую карьеру в UCLA.

Понятно, что выполнить эти столь разные зада­чи нельзя, если не пойти на некоторые компромиссы. Даже логика компромисса ясна: кого, кроме узкого кру­га антропологов, волнует фактическая аутентичность изложенного в книге материала?

Вот почему нет смысла анализировать Кастанеду с этой, исключительно академической, «формальной» точки зрения. Ричард де Милль, хорошо нам известный, извёл гору бумаги, чтобы доказать одну, «обидную» для этнографа, переполненного чувством важности своей работы, вещь: Кастанеда обманул ученую обществен­ность и получил докторскую степень по антропологии за сборник «фальшивых» отчетов. Симптоматично, что ученую публику мало заинтересовало соответствие «духа, а не буквы». А ведь это куда важнее: могло ли зна­ние дона Хуана зародиться в этническом и историческом контексте Месоамерики? Даже не в смысле конкретных концепций, а в смысле настроения, подхода, мыслительной установки!

Этническая культура, с точки зрения не одних лишь антрополо­гических фактов, но и психологии (как исторической, так и «национальной») — это определенное поле, где рождаются идеи и учения о мире и человеке. Это поле потенциальностей; что-то здесь возможно, что-то невозможно, и границы поля обусловлены подходом, сложившимся за многие века способом мышления (описания, по-кастанедовски — тоналя).

Начнем с того, что учение дона Хуана в изложении Кастанеды склоняется к скептицизму, имеет явные чер­ты агностицизма и на практике выражается в ряде по­зитивистских подходов — мы не знаем сути, но знаем явления; этого «позитивного знания» достаточно, что­бы исследовать некоторые особенности себя, обретать опыт и применять его по мере роста.

Для древнего знания это нетипичная особенность. Европейские и азиатские цивилизации, как правило, шли метафизическим путем. И только исчерпанность метафизического потенциала в 19 и, более всего, в 20 веке показала европейцам, что прежде их манили тол­пы «призраков», сотворенных воображением древних мыслителей.

И лишь народы нагуа (ацтеки, тецкоканцы, чолултеки, тлакскалтеки и др.), наследники «толтеков», насе­ляющие Месоамерику, в своем познании последовали импульсу изначального «сомнения». Известный ан­трополог Мигель Леон-Портилья («Философия нагуа», 1959) указал на это обстоятельство совершенно одно­значно. (Его ученый авторитет, насколько нам известно, никто не подвергал сомнению, в отличие от ученого ав­торитета Кастанеды.)

Да и не нужны нам специальные исследования! До­статочно перечитать сохранившиеся источники — ко­дексы, знаменитые сообщения монаха Саагуна, изучавшего верования и знания мексиканских индейцев по поручению Ватикана, знаменитые «Анналы Куаутитлана», так называемые «Мексиканские песни» на языке нагуа (nahuatl) — общем языке для всех племен, считав­ших себя наследниками «толтеков». Лейтмотив этих текстов сводится к нескольким ключевым сомнениям: «А можем ли мы сказать что-то истинное о Мире и о себе?» Например:

Неужели мы говорим здесь что-либо истинное... ? Истинного здесь никто не говорит.. Ms. Cantares Mexicanos, fol. 17, г.
Нежели люди истинны? ... Ibid., fol. 10, v.


Мигель Леон-Портилья справедливо указывает: «Чтобы оценить уровень интеллектуального развития, предполагаемого такой ясной постановкой вопроса об истинности человеческого существования, необходимо вспомнить, что у греков эта же проблема, поставленная в такой же всеобщей и универсальной форме, воз­никла только со времен Сократа и софистов, почти после двух веков развития философии.»

Важно понять, что для месоамериканцев — это не праздные вопросы, а результат осмысления Реальности и самих себя как в нормальном, так и измененном состо­янии сознания (мы имеем в виду опыты с «растениями силы» и со специфической «магией нагуаля». То и дру­гое — исторические факты, независимо от того, в какой степени «достоверны» работы Карлоса Кастанеды).

ИСТОРИЧЕСКИЕ ТОЛТЕКИ И ТОЛТЕКИ ДОНА ХУАНА

Чаще всего мы сталкиваемся с научным скептицизмом, когда речь заходит о «толтеках» в эпопее Карлоса Ка­станеды. Антропологи и этнографы сильно возмуща­ются по этому поводу.

Одни высказываются в том смысле, что толтеки, воз­можно, были народом древним и весьма «культурным», но нынешние сведения указывают, что они никогда не занимались ничем подобным «знанию дона Хуана». Другие еще более скептично заявляют, что толтеки во­обще племя «неразвитое» и роль его в культурной исто­рии Месоамерики — довольно скромная.

Возможно, антропологи правы. Но мы должны учи­тывать, что среди представителей месоамериканской цивилизации слово «толтек» последние пять (а то и больше) веков используется не в значении этнонима — названия вполне конкретного племени, а в значении бо­лее абстрактном и фундаментальном — как «культур­ные предки, отцы-основатели». Все народы нагуа еще в самом начале Конкисты употребляли слово «толтек» как «мастер, ученый, искусный человек». А если учесть то, что месоамериканцы считали, что высшее постижение возможно через поэзию («цветок и песня»), то это — особым образом одухотворенный поэт.

«Таким образом, художник и даже певцы, скульпто­ры, поэты и все, кто благодаря своему искусству удо­стаиваются звания толтека (художника), — это «обо­жествленное сердце», можно сказать, почти провидец, который, именно потому что имеет свою истину в самом себе, и является создателем божественных вещей (который обожествляет своим сердцем вещи).» (Фило­софия нагуа, с 293.)

Отсюда наивысшее искусство или мастерство именуется толтекайотл — «толтектность».

Дон Хуан у Кастанеды выражал суть толтека иначе, но по сути точно так же — «человек знания».

История превратилась в «Символ», а этническая ха­рактеристика — в некий «над-этнический» идеал. В та­ком контексте каждый человек, достигший высшего мастерства, может называть себя «толтеком», ни в коей мере не размышляя над своим «антропологическим происхождением». Так и поступали герои кастанедовских книг, безо всяких генеалогических изысканий типа ; «Авраам родил Иакова...».

Таким образом, если говорить о духе, о мыслительной и ценностной установке древних месоамериканцев, то мы обнаружим подозрительно много параллелей с тем, что говорит дон Хуан на страницах книг Кастанеды. Это становится особенно явным, если вспомнить, с каким пренебрежением относится Хуан Матус к ре­альной истории. Сам подход нагуализма подчерки­вает, что история для «магического знания» не имеет никакого значения. Что история собственной личности («стирание личной истории»), что — история народов, племен, культур.

Сама концепция нагуализма с его «человеком Ре­альности» вне любых границ и внушенных обществом упорядоченностей указывает на точку отсчета за преде­лами системы, к которой мы привыкли. Осознание как «энергетический факт», как подлинная реальность, — вне истории, вне Времени и над-культурно.

Можно воспринимать написанное Кастанедой как художественный вымысел или как чистую правду — от этого ничего не меняется. Ибо самое главное, что мож­но найти в его книгах, в общих чертах нам известно на глубинном уровне личного опыта собственного тела. Некому было лишь вынуть и показать, некому было сказать словами с такой пронзительной силой, сложить кусочки туманных ощущений и предчувствий в после­довательное знание, содержащее и цель, и дисциплину, и верную расстановку акцентов.

Обрывки размышлений, которые чудом сохранились и могут называться «философией нагуа», — только по­вод и иллюстрация того, как может развиваться позна­ющее существо в принципиально ином культурном пространстве. Иллюстрация — косвенная, фрагментарная, преломленная сквозь призму мышления европей­ской цивилизации. Ведь то, что осуществил Кастанеда с речами дона Хуана, — транскультурный перевод, где изначальный материал скрыт от иных исследователей, а потому ни анализировать, ни оценивать его всерьез мы не можем.

Вообразите только масштаб «перевода»! Со стороны дона Хуана — колоссальный пласт непостижимого се­годня, ушедшего в забвение магического самопознания, ольмеков, толтеков, ацтеков; затем — несколько веков испанского владычества и мощной экспансии евро­пейской католической культуры; наконец — возвыше­ние Соединенных Штатов, их во многом разрушитель­ное давление на месоамериканское общество, которое с каждым десятилетием все больше принимает цен­ности «великого соседа», переиначивает свое сознание, перестраивает систему ценностей. (Если мы примем на веру заявления Кастанеды, что в линию дона Хуана входили просвещенные испанцы и даже один китаец, положение усложняется еще больше!) Со стороны Ка­станеды — латиноамериканское происхождение, само по себе «синтетическое», с его более чем оригинальным католицизмом, многоязычием и сильным акцентом инков, которые также культурно неоднородны, других племён, чье происхождение во многом неизвестно; за­тем — мощная инъекция североамериканской куль­туры, которую обязан выдержать каждый иммигрант, желающий не просто выжить в США, но и получить образование, сделать карьеру и т.д.

Такое смешение культур — древних и новых — при­дало нагуализму межкультурный статус, окончательно лишило его этнических корней и в этом смысле сде­лало его нейтральным (планетарным) знанием, пригод­ным как для немца или испанца (где бы он ни жил), так и для русского, американца, китайца или индуса. По­жалуй, такого уникального слияния мы до сих пор не встречали в истории «духовного знания».

Добавьте к этому принципиальное пренебрежение «традицией», «древностью», «аутентичностью» — ибо всё это стереотипы, привычки тоналя, автоматизмы восприятия и мышления, от которых следует избав­ляться по совету самого дона Хуана. И толтекская наука о восприятии и осознании окончательно перестает быть «толтекской» в этническом смысле этого слова.

Кроме того, мы видим, что в суть нагуализма заложен динамизм, который не так часто присущ мистическим учениям о самопознании человека. Из рассказов Хуана Матуса следует, что знание толтеков антидогматично и прагматично, непрерывно следует за духом времени (тоналем времен), изменяется, само себя корректирует, отбрасывает древние мифы, включает в себя практиче­ские наработки новых поколений — это действительно наука! Здесь тоже бывают революции, смены парадигм и т.п. Нет ничего удивительного, что после публи­кации работ Кастанеды приход Нового Цикла на­гуализма неизбежен.

Для практиков он уже наступил. Старое «Прави­ло» не работает с прежней эффективностью, возникают смутные очертания нового Правила. В этот перелом­ный момент мы и живем.

И все же, несмотря на неизбежные трансформации знания дона Хуана, если уж мы взялись за исследование и практику нагуализма, необходимо знать те немного­численные черты, которые указывают нам на реальную (антропологическую) преемственность кастанедовского нагуализма по отношению к представлениям древних и средневековых месоамериканцев.

ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ МЫСЛИТЕЛЬНОГО ПОДХОДА

Прежде всего, надо указать на специфику философии нагуализма. Можно ли называть эти идеи философией в строгом, научном смысле слова? Конечно, всегда мож­но сослаться на уникальную древность (если честно, то лишь «предположительную»), на близость к шаманиз­му, который по природе своей аморфен, поскольку от­носится к древнейшим на планете способам мышления о мире и человеке. И все же аргументы неубедительны. О древности знания говорит только Кастанеда (парал­лельных источников и подтверждений мы не имеем), с другой же стороны — нагуализм значительно уда­лился от шаманизма, породившего его. Легко заметить «вкрапления» шаманистских идей (гилозоизм, миф об Орле, магические существа, связанные непонятным об­разом с «водяными дырами» или «растениями», «ме­ста Силы»), но в целом — нагуализм, скорее, результат длительной и последовательной работы дисциплини­рованного мышления. Напрашивается слово «филосо­фия», но чего-то здесь не хватает...

Для европейского (более того — для индоарийского) ума философия воплощается в «системном продукте». У философии есть посылки, своя логика, ряд связанных (логически!) выводов и - в случае, если размышление доходит до жизненной практики — аргументированная механика принципов, методов, техник, которые надо использовать для достижения декларированных фило­софией целей.

У Кастанеды все не так. Его работы подобны романам, идеи изложены в произвольном порядке, навеянном то ли воспоминаниями и ассоциациями, то ли писатель­ским вдохновением. Ничто в книгах Кастанеды не напо­минает нам «философский трактат».

Оказывается, это — особенность, прежде всего, лати­ноамериканского и в той же мере средневекового месоамериканского мышления. По этому поводу известный философ Хосе Гаос высказался вполне определенно:

«Обращать внимание исключительно на упомянутые философии (систематичные и «научные» философии) было бы безосновательно. В историю философии фак­тически и по праву включаются неметафизические, не­систематические и «литературные» философии. На них так же надо обращать внимание.. Тогда нельзя будет отрицать, будто испано-американская мысль является философией».

Таким образом, необязательно думать, что Кастанеда сделал все туманно-романтическим, таинственно-смут­ным, чтобы заинтриговать аудиторию. Скорее всего, стиль изложения дона Хуана отлично резонировал с ла­тиноамериканским умом Карлоса — и мы получили чудесный, но трудный для постижения результат.

Конечно, тональ времен изменился. Новый Цикл требует переработку идей, понятий, концепции, самого описательного языка нагуализма в той степени, чтобы он стал «систематичным», но при этом (учитывая, что речь идет о прикосновении к невыразимой Тайне мира и человека) — «мягким», не-жёстким, готовым принять любые модификации и некую часть аморфных либо не-вербализуемых содержаний. Это непростая задача, но, как известно, история нагуализма вообще состоит из «вызовов» и трудностей.

Все эти обстоятельства затрудняют постижение нагу­ализма как философии и психопрактической системы. Если же мы будем иметь в виду исторические обстоя­тельства, при которых «толтекская наука» добралась до современного читателя, то неминуемо придем к выво­ду о том, что нагуализм необходимо реставрировать — даже после публикации всех замечательных книг Кастанеды. Это возможно. Более того, мы полагаем, что это занятие стоит потраченных на него сил.

Упомянутый уже Мигель Леон-Портилья в «Филосо­фии нагуа» честно признает: «если подходить к вопро­су критически, мы можем распространять здесь наши утверждения лишь в пределах, в которых нет места со­мнениям: исследуемые нами источники отражают то, что мы могли бы считать философской мыслью, дей­ствовавшей по крайней мере в течение 40 или 50 лет, предшествовавших завоеванию».

Тем более, с осторожностью надо относиться к зна­нию, в определенном смысле «священному» для каждо­го месоамериканца. Не следует ожидать откровений от записей толтекских, ацтекских или майанских жрецов на стелах и пирамидах — вряд ли кто-то записывал ме­тоды сдвига точки сборки или иные рецепты на камен­ных барельефах, чтобы потомки поразились мудрости древних мастеров осознания. Это знание передавалось из уст в уста — так же, как во многих иных цивилизациях.

АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЕ «ОТРАЖЕНИЯ» НАГУАЛИЗМА СКВОЗЬ ВЕКА

В месоамериканском знании часто говорят о «лице и сердце» человека. Так, в «Анналах Куаутитлана» о мудреце сказано: «Он делает мудрыми чужие лица, заставляет других приобретать лицо и развивать его». В другом месте говорится: «Он ставит зеркало перед другими. Делает их разумными, внимательными; делает так, что у них появляется лицо».

Эти и многие другие высказывания заставляют ду­мать, что «лицо» — по сути, то же самое, что Хуан Матус называл тоналем. И если подумать, то становится ясно, зачем нужно ставить «зеркало перед другими». Всякое развитие и совершенствование тоналя возможно толь­ко в том случае, если мы можем направить внимание на свое же внимание или восприятие — так происходит самокоррекция, самосовершенствование, самотранс­формация. Вот в чем смысл метафоры «зеркало».

Особенно любопытно следующее замечание (оттуда же):

«Смертные приходят в мир без лица; они несовершенны, так сказать, безымянным».

Наверное, все внимательные читатели Кастанеды помнят, как дон Хуан говорил, что когда ребенок появ­ляется на свет, «он — чистый нагуаль». Тональ развива­ется со временем, постепенно, ведь тональ — результат обучения, социальных внушений.

По поводу «сердца» в «Анналах» находим не менее выразительное сообщение:

«Отдавая свое сердце и идя без цели», он постепенно те­ряет его (сердце), потому что на земле трудно гнаться за чем-либо ценным.»

Это очень важно, поскольку открыто связывает донхуановские понятия «намерение», «дух» и «нагуаль». Разве не говорил дон Хуан, что намерение неописуемо, ибо относится к нагуалю? И вот мы читаем в средне­вековых «Анналах»: «Отдавая свое сердце и идя без цели». Что явно следует понимать: путь без цели — путь без сердца (намерения, следования нагуалю)

Может, благодаря древним текстам мы лучше пой­мем известное выражение дона Хуана Матуса, обозна­чающее нечто прямо противоположное и прямо свя­занное с нагуализмом — «Путь с сердцем». Тем более, что для мыслителей нагуа такие слова, как «движение», «сердце», «душа» (в месоамерикансокм понимании, очень далеком от христианско-авраамитского) очень близки, т. к. происходят от одного корня: «сердце» — и-олло-тл, «движение» — и-олли.

Можно предположить, что «путь сердца» в изначаль­ном понимании дона Хуана — это «путь, имеющий цель и смысл», «путь, наполненный непрерывными из­менениями, ростом и развитием», а вовсе не сентимен­тальные ассоциации, где всё сводится к любви, прият­ности, душевному волнению и т.п.

Как мы уже сказали выше, сознание народов нагуа органически включало в себя сомнение, можно сказать, как элемент мировоззрения (часть ментальности, спо­соб размышления о мире), точнее, как часть некоего общего принципа или подхода к мышлению и анали­зу как таковому. Это — еще одна составляющая того «столкновения мировоззрения и веры европейцев с ду­ховным миром древних мексиканцев», на которое ука­зывал W. Lehmann. Употребление слова «столкновение» в данном случае совершенно оправданно. При всей развитости так называемой «народной религиозности» и изобильности божественного пантеона, — именно такое положение дел привычно для нас и всего нашего знания о различных цивилизациях древности, — ме­тафизика нагуа разрешала, во-первых, вообще вы­сказываться в отношении высшего и божественного первоначала. (А попробуй что-нибудь скажи на этот счет где-нибудь в древнем Шумере или средневековой Европе, — сразу станешь еретиком!) Во-вторых, фило­софы нагуа (более того!) не только высказывались. Они, как свидетельствуют тексты, «сомневались и интере­совались существованием и природой божества и потусторонности». Просто, наряду с этой самой народ­ной религиозностью, существовало другое, собственно философское знание, которое шло по пути рациона­листических поисков, отчего и возникли сомнения (от которых, как утверждал персонаж известного фильма, «делается ипохондрия» — но, по счастью, к месоамериканцам это не относится).

Получается, что как раз в то время, когда европейские и прочие высокоразвитые народы дружным строем (и философы, надо сказать, исключением не были) шли молиться, какие-то никому не известные индейцы, на отшибе мира, оказались чуть ли не «впереди планеты всей» в отношении тотального сомнения в самых фун­даментальных идеях мироздания, а мыслители Европы, между прочим, осознали это лишь в конце 19 века.

Мало того! Ученые нагуа в своих текстах проявляют деликатность и тактичность. Они чтят своих предков, которые «учили, что жизнью мы обязаны богам»; чтят свой древний род и традиции и всячески подчеркивают это, но — «истина дороже». «Ученые нагуа обращаются к католических монахам, сопровождавшим конкиста­доров, с просьбой уважать образ мысли и веры нагуа: «Не делайте ничего вашему народу, что принесет ему несчастье...», потому что «мы не считаем истинным, даже если этим мы оскорбляем вас».

Вот, пожалуй, самое удивительное: вместо того, что­бы создавать бесчисленное множество гипотез, теорий, объяснений, — ведь именно этим в основном занима­ется наука, — нагуаские мыслители сначала поставили себе вопрос, противостоящий их религиозным верова­ниям: возможно ли «сказать истину на земле»?

Неужели мы говорим здесь что-нибудь истинное?
Это лишь как сон, мы лишь просыпаемся от сна,
это говорим лишь здесь, на земле...
— вновь и вновь повторяют мыслители нагуа.

«Неправда, — говорят они, — что на землю мы при­ходим жить; мы приходим только грезить». И еще: «На земле мы не навсегда: лишь на время...»

Чувствуете ли вы дуновение знакомого ветра?

Итак, философ нагуа сомневается: в истинности про­износимого, называемого, именованного; в реальности собственного восприятия окружающего мира; сравни­вает его (ЕЁ, Реальность) со сном — с еще одним сном! И — напоминает: это не единственная возможная ре­альность, это не навсегда. Однажды мы уйдем отсюда, и никто не знает, что ждёт нас дальше, за порогом не­ведомого: быть может, новая, иная реальность? И сто ит ли ждать, пока смерть поможет вам переступить его, этот порог?..

В этом мироощущении нет ни трагизма, ни конфлик­тов, ни одиночества в нашем привычно-повседневном понимании; здесь вообще много чего нет, но сколько здесь есть! Уникальный сплав мышления поэта и фило­софа — без надрыва и опустошенности европейского экзистенциализма.

И разве мы, люди сегодняшнего дня, не можем раз­делить эту легкую, светлую печаль об ограниченности человеческих возможностей; и здесь же — стремление расширить эти границы; этот извечный поиск нового и неизведанного, это ничем не замутненное желание познания себя и мира; уверенность в том, что он бес­пределен и многообразен? Нужно постоянно помнить только об одном: у нас очень мало времени, и мы не можем терять его на пустые заботы, обеспокоенность и страхи.

Самое страшное — остаться один на один с жизнью и смертью. И это же — самое прекрасное. Вот оно, под­линное одиночество, которое на самом деле — и не оди­ночество вовсе. Вот подлинное мужество, которое вовсе и не мужество — это «всего лишь» расставание с при­вычным.

Все это хорошо известно последователям Кастанеды. Им знакомо не только это знание — более того, они зна­ют это настроение и ощущение. Если вам очень повезет, однажды утром вы проснетесь — и проживете в таком настроении один час, или целый день, а может быть, и всю оставшуюся жизнь. И никогда больше не верне­тесь на свое «кукурузное поле».

Карлос знал, каково это — быть одному с миром, не­смотря на огромное количество людей, с которыми ему приходилось иметь дело, и еще более безумное количе­ство людей, которые думали о нем, представляли себе его, желали общаться с ним! Тяжелый это груз — даже для человека, создавшего колоссальную дисциплину о том, как справляться с собой и другими людьми, как плыть в океане энергий, не захлебнуться, не утратить силы и смысл, не утонуть...

Впрочем, я отвлеклась.

Кастанедовская концепция тоналя как сотворенного описания мира, совершенствуемого и укрепляемого по мере взросления, научения, усвоения стереотипов (и, я бы сказала, застывания в человеческой форме), находит здесь свою очевидную параллель.

Описание — это всего лишь описание, и карта — это всего лишь карта. Они отличаются от истинной мест­ности так же, как сон отличается от реальности. Истина не может быть познана, не может быть сказана. Мы спо­собны увидеть — ощутить — понять, воспринять и осо­знать, — но для этого необходимо освободиться от власти великого сна, в котором мы пребываем с рождения. От власти описания. Описания, которое мы, поощряемые и подгоняемые, нежно (а чаще грубо) подталкиваемые в спину социумом, вскоре начинаем генерировать сами.

А разве можно (добавим, и нужно ли?) «на земле за чем-либо гнаться?» — спрашивают тламатиниме. Луч­шее, что можем мы сделать в этом мире, — пробудить­ся от сна, то есть избавиться от ограничений, выйти за пределы описания мира. Суетны, хрупки и мимолетны всякие земные вещи, и знания, и науки, кроме одного: знания «о том, что стоит над нами, что на той стороне».

Интеллект здесь бессилен, истину способна произ­нести только поэзия, столь близкая к музыке и магии. «Позволяя возникать в самом себе «бабочкам пения», индейские мудрецы начинает говорить «истинное на земле» ... Все: философы, художники, музыканты, скульпторы... в сущности ищут свою собственную ис­тину, истину Вселенной, которая может быть выражена только «цветами и песнями» (напоминаю, это — не бук­вально, это — метафора, означающая поэму, поэзию и поэтический способ выражения мыслей). «Цветок и песня» — это путь человека, который, сознавая соб­ственную ограниченность, не согласился молчать о том, что может придать смысл его жизни».

Для современного нагуализма — это та сила, что про­буждает намерение. Говоря языком науки, намерение — это «невербализуемый импульс тотального познания».

Здесь следует заметить, что тезис нагуаского фило­софа «Единственно истинное на земле — это поэзия: «цветок и песня», — вовсе не ведет к тому, что называ­ется всеобщим и абсолютным скептицизмом. Всякая подлинная поэзия содержит в себе своеобразную фор­му познания (то же, кстати, относится и к любви), плод внутреннего опыта, который только и ценен; результат работы интуиции. Посредством символа и метафоры поэзия позволяет человеку высказать то, что ему уда­лось воспринять зачастую непостижимым и неожи­данным образом, — иногда это называют инсайтом. Вся работа происходит не на поверхности, а в глубине и скрыта от нас самих.

Поэзия, считают мыслители нагуа, выводит челове­ка из обычного состояния и заставляет видеть то, чего не видят другие, «единственно истинное на земле». По­просту говоря, является средством, способствующим входу в измененное состояние сознания. С другой сто­роны, оно и естественно, — ведь она сама по себе и есть результат такого состояния. Здесь вполне может иметь место явление, называемое контагиозностью. «Цветок и песня» приходят «из глубины неба» и являются, быть может, единственной ценностью, которую мы можем оставить на земле, поскольку в эстетической метафи­зике нагуа считается, что они никогда не погибнут, «не увянут, не прекратятся», — в отличие от нас самих.

Как полагает М. Леон-Портилья, мы можем «без преувеличения утверждать, что тламатиниме [ученые нагуа] сформулировали в своих поэмах подлинную те­орию метафизического знания... способ познать истин­ное».

В основе поэзии, как известно, — символизм и мета­фора. Как отмечает Г. Бакка в комментарии к книге Хайдеггера «Сущность поэзии», «мета-фора и мета-физика, как по своей сущности, так и по своему корню означают одну и ту же функцию: помещать вещи по ту сторону (мета), plus ultra...»

Таким образом, поэзия как форма метафизическо­го выражения — на основе метафоры — является по­пыткой преодолеть преходящий характер, сновидение тлалтикпака (того, что на земле); способом постичь ис­тинное и затронуть самое сокровенное в человеке.

Все это звучит настолько убедительно и современно, что иногда просто диву даешься. Не зря автор на про­тяжении книги не раз и не два упоминает Хайдеггера и иных философов нашего времени, — это совершенно адекватно данному контексту.

Около 1540 г. был создан текст «Толтеко-чичимекская история» (на основе сведений, полученных от индейцев, хранивших несколько кодексов). Он включает, среди прочего, текст одной из самых древних поэм о первона­чале и возникновении мира. В ней дан ряд фундамен­тальных положений и образов нагуаского мироощуще­ния.

Мы обратим внимание на один из них: «Зеркало, бла­годаря которому возникают вещи». Параллель и значение его в терминах сегодняшнего нагуализма — осознание. Мир и все вещи мира возникают в нем и благодаря ему. Его первая характеристика — «ночь и ветер», «йогуалли (или в иной транскрипции, йоале) ээкатл». Иначе гово­ря, то, что находится по ту сторону опыта, невидимое и неощущаемое. Иными словами, согласно отчетам Саагуна, «невидимый (как ночь) и неощущаемый (как ветер)».

Такова, по мысли нагуа, природа подлинной Реаль­ности, которая находится вне опыта, образно определя­емого нагуа, наоборот, — как «видимое и ощущаемое». Очевидна параллель вышесказанному в нагуализме — реальность вне восприятия, или нагуаль.

В конце концов, ведомые собственной метафизикой и собственными вопросами и ответами, осознающие загадки мира и бесцельность человеческого существо­вания, мыслители нагуа задают себе вопрос: «Неужели люди истинны?»

«С этого момента, — отмечает М. Леон-Портилья, — мысль нагуа благодаря самоанализу всецело вошла в ту область, которую сегодня мы назвали бы философской антропологией, и начала разрабатывать целый ряд док­трин, представляющих собой ответ на различные сто­роны большой проблемы, относительно истинности человеческих существ». Слово «истина», напоминает ученый, имело в их языке значение «опоры», чего-то прочного, на которое мы можем положиться.

Так имеют ли люди какую-нибудь «основу», или они также представляют собой только сновидение?

Этот вопрос порождает ряд путей исследования, целостную разноуровневую систему положений и кон­цепций, которую с полным правом можно назвать уче­нием о человеке, — столь объемную, что изложить ее невозможно здесь даже в общих чертах. Но на один мо­мент я все же хочу обратить ваше внимание.

Что означает упомянутая уже двухчастная метафора (такие метафоры, как «цветок и песня» и т.п., исследо­ватель называет дифразизмом): «лицо и сердце»!

Философ нагуа учит людей приобретать и развивать лицо, т.е. усиливать тональ, делать его лучше, совер­шеннее, то, из чего состоит наше сокровенное «Я».

«Лицо и сердце» — это «классический нагуатлский дифразизм, созданный для объяснения свойств, относя­щихся исключительно к человеку: четко определенное «я», с характерными чертами (лицо) и с динамизмом (сердце), который заставляет человека гнаться за веща­ми в поисках того, что должно его удовлетворить, ино­гда без направления, а иногда находя смысл и поэзию. Здесь — основа личности, здесь — источник энергии че­ловека и его понимания. И одна из высочайших целей, которые ставили перед собой мыслители и учителя на­гуа, — помочь человеку создать свое настоящее «лицо» и «сердце», обнаружить свою собственную истину.

Только таким образом можно выйти из земного повсед­невного сна — тлалтикпака.

Только так человек «будет в состоянии найти наконец дорогу, ведущую к «истинному на земле» и получить с помощью «цветов и песен» ответ на свои вечные во­просы: в чем смысл его существования, почему он скрыт, как будто в тумане? Отчего, найдя его сегодня, мы так легко можем утратить его завтра? На самом ли деле су­ществует некая тайна жизни? И стоит ли нам страдать каждый день, от рождения до смерти, на этой земле, ко­торая есть не что иное как еще одно сновидение?

Так выражают идею усиления осознания нагуаские мыслители.

Кстати, одним из тогдашних методов усиления осозна­ния был метод, напоминающий современную и весьма популярную технику «переименования».

«Он имел заслуги; сам себе выговаривал: дела у него шли хорошо...»

Это значит: человек, который сам себя называет эф­фективным, как бы входит в себя, приходит к господству над собой и достигает своих целей. И напротив, человек, говорящий себе, что он ничего не достоин, без­действующий, человек «вне себя», — «заслужит толь­ко унижение и уничтожение». Это, оказывается, очень древняя идея: менять свой тональ с помощью переиме­нования себя.

Каков идеал деятельного человека, человека-твор­ца — и в узком, и в широком смысле — в интерпрета­ции месоамериканских мыслителей? «Толтеки были искусным народом, ... все было хорошо сделано, все восхитительно»... — т.е., попросту говоря, безупречно.

«Настоящий художник все извлекает из своего сердца; действует с наслаждением, делает все спокойно, осмо­трительно,
поступает, как толтек, делает вещи, ловко поступает, творит, исправляет вещи, делает их правильными...»


Дух нагуа поднялся до самых высоких вершин фило­софской мысли. Но вдохновляющая, прекрасная и дра­гоценная, как перья кетцала, «культура метафор и чисел была разрушена оружием железа и огня. Она исчезла как сон: «их работы яшмы разлетелись на куски...» От них осталось только воспоминание».

В этой статье мне хотелось не только описать мысли­тельные построения завоеванного народа, не только по­казать, что корни дон-хуановского знания можно найти не только в книгах Карлоса Кастанеды, но и в почтенных антропологических источниках. У меня было желание хоть в какой-то мере передать свое чувство печального восхищения мудростью и красотой тех, от кого «оста­лось лишь воспоминание». Немногочисленные тексты и бесформенные камни; птичий крик и шелест неведо­мых нам листьев; «цветок и песня», «ночь и ветер».

Их давно нет — и все же они по-прежнему здесь, эти странные мудрецы, почти инопланетные исследователи собственного осознания.


Вернуться к началу
 
Cпасибо сказано 
 Заголовок сообщения: Re: Древние мыслители нагуа и учение Хуана Матуса (О.Ксендзюк)
СообщениеДобавлено: 27 ноя 2012, 19:12 
Аватара пользователя
Профиль     Не в сети

Сообщений: 323
Ацтекский солнечный миф и толтекский миф об Орле.
Мигель Леон-Портилья писал(а):
Соединяя в своем исследовании вклад архео­логии с данными хронистов и прямыми источниками нагуа, Касо делает следующий вывод:

«Орел на нопале означает в таком случае, что Солнце находится на том месте, где оно получает свою пищу. Нопал, колючее дерево, дающее красную смоковницу; это дерево жертвоприношений, и, согласно мифологии, лишь человеческие жертвы могут питать Солнце; лишь получив красную смоковницу, солнечная птица сможет продолжать свой полет».

Из этой основной идеи быть «народом с особой мис­сией» вытекает, как отмечает Касо, смысл жизни и образ действия ацтеков: от них до некоторой степени зависит дальнейшее существование Вселенной, так как, если Солнце не получит пищи, оно не сможет продолжать свою бесконечную борьбу. Находясь на стороне Солнца, ацтек считает, что он находится на стороне Добра в мо­ральной битве против власти Зла. Таково в общем суще­ство мифологическо-религиозного мировоззрения ацте­ков и скрытая пружина, которая сделала их создателями Мексиканской империи и Великого озерного города — центра мира теночков. Исследования и работы Касо, по­священные тому, что составляет движущую основу для большинства нагуа ко времени конкисты, послужат не­заменимой основой для дальнейших поисков строго фи­лософских идей «этой очень древней школы», о которой говорит нам сам Касо.

Карлос Кастанеда писал(а):
Сила, правящая судьбой всех живых существ, называется Орлом. Не потому, что это орел или что-то, имеющее нечто общее с орлом либо как-то к нему относящееся, а потому, что для видящего она выглядит как неизмеримый иссиня-черный Орел, стоящий прямо, как стоят орлы, высотой уходя в бесконечность.

Когда видящий смотрит на черноту, являющуюся Орлом, четыре вспышки света освещают его сущность. Первая вспышка, подобно молнии, помогает видящему охватить контуры тела Орла. Тогда можно видеть белые мазки, выглядящие как перья. Вторая вспышка молнии освещает колышущуюся, создающую ветер черноту, выглядящую как крылья Орла. С третьей вспышкой видящий замечает пронзительный нечеловеческий глаз. - А четвертая, последняя вспышка открывает то, что Орел делает. Орел пожирает осознание всех существ, живших на Земле мгновение назад, а сейчас мертвых, прилетевших к клюву Орла, как бесконечный поток мотыльков, летящих на огонь, чтобы встретить своего Хозяина и причину того, что они жили. Орел разрывает эти маленькие осколки пламени, раскладывая их, как скорняк шкурки, а затем съедает, потому что осознание является пищей Орла.

Орел на нопале из легенды об основании Теночтитлана до сих пор есть на гербе и флаге Мексики. Интересно, что молния у месоамериканцев ассоциировалась со змеёй, она тоже фигурирует в легенде.


Вернуться к началу
 
Cпасибо сказано 
Показать сообщения за:  Поле сортировки  
Начать новую тему Ответить на тему  [ Сообщений: 2 ] 



Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 2



Найти:
Перейти:  
cron

При использовании любых материалов сайта гиперссылка обязательна.
Powered by phpBB © 2000, 2002, 2005, 2007 phpBB Group
Вы можете создать форум бесплатно PHPBB3 на Getbb.Ru, Также возможно сделать готовый форум PHPBB2 на Mybb2.ru
Русская поддержка phpBB
, Copyright © Aiwan. Kolobok smiles